Золотой цветок – одолень - Владилен Иванович Машковцев

Боров вцепился в пьяного обидчика, начал рвать его клыками. Илья вскочил, оголил клинок и рубанул по свинье. Хряк развалился на две равные части. Марья Телегина видела, как знахарка обернулась вороной и улетела. Стешка Монахова клялась позднее, что колдунья превратилась в черную кошку. Ермошка заметил, как бабка скатилась по жерди, приставленной наклонно с крапивного торца.

– Смерть Коровину! Смерть Коровину! – металась весь вечер по станице ворона.

Меркульев и Лаврентий не видели того, что происходило за калиткой и забором. Правда, шум услышали непонятный…

Олеська, Дуня, Глашка и Федоска спали на сеновале под тулупами, хотя ночи осенние были холодными. Меркульев и Лаврентий поели студня, отрезвели.

– Уложила бы детей на полати, простынут, – глянул на Дарью атаман.

– Пущай до снега спят на сеновале, здоровше станут.

– Избу для гостя обиходили?

– Убрали, вымыли. Надушили травами, истопили печь.

– Таракана для счастья запустили?

– Запустили.

Лаврентий понял, что его не убьют, что он почти завоевал Яик. Слезы хлынули слабые. Но выпил еще чарку – успокоился.

– А как моя икона с пресвятой богоматерью? – показал Меркульев на лик Аксиньи с Гринькой.

– Истинно богородица! – перекрестился Лаврентий.

– Она писана с немужней казачки.

– В каждой из жен может повториться лик богоматери.

– Но казачку застрелили из жалости.

– Тем священнее и таинственнее икона.

– А сыночка этой мученицы съела свинья.

– Да утвердится сим многострадальность и величие веры!

– Я жертвую эту богородицу с окладом для храма, – расщедрился Меркульев.

– Видит бог: это самый дорогой для меня сегодня подарок! – поклонился отец Лаврентий.

– Гром и молния в простоквашу!

Цветь двадцать третья

– Ты чо вытворяешь, Грунька?

– Спать тебя укладываю, разболокаю.

– Мы много выпили с отцом Лаврентием.

– Кто-то с крыльца упал, я сама видела. А Илья Коровин саблей зарубил свинью знахаркину. И волка убил, и козу разорвал!

– Какую козу?

– С рогами которая…

– Ежли с рогами, то я ее где-то видел…

– А мне жить неможно без тебя, Хорунжий.

– Глупая, что ты делаешь?

– Целую в уста, ласкаю.

– Уйди, дуреха рыжая.

– Убей, а не уйду!

– Грунька, не искушай! Не ввергай в грех!

– Я тебя жалею.

– Катись кобыле под хвост!

– Так неможно.

– Можнучи.

– Пшла вон!

– Пошто меня выбросил, яко кошку? Отвори дверь!

– Не открою! Не жди, Грунька!

– Пусти, Хорунжий.

– Я сплю…

– Ежели спишь, пошто разговариваешь?

– Отстань.

– Не отлипну!

– Я же сказал, Грунька: пошла в задницу!

Цветь двадцать четвертая

«Зажарит ведьма сердце петуха – и загорятся ночью в поле копны, луна кроваво в море упадет. Война жестокая начнется. Острите сабли, казаки!

Зажарит ведьма сердце петуха – простонет в ковылях сраженный воин. И конь заржет, заплачет чаровница. Война жестокая начнется. Острите сабли, казаки! За веру верную! Острите сабли, казаки!

Зажарит ведьма сердце петуха – и пролетят полки огнем и бурей. И хищно будут коршуны кружиться. Война жестокая начнется. Острите сабли, казаки! За землю русскую! Острите сабли, казаки!..»

Гуслярицу сию пели на Яике в застольях хмельных и в походах утруднительных. И сотни лет ходила по земле и воде дрожь от низкого гуда и кровавого смысла воинственных, угрозных и величественных по духу завываний. Звучала эта казачья молитва и сейчас на челнах Нечая, в море Хвалынском. Двести парусников скользили по соленой и зыбкой бездне на закат солнца. Свирепые волны бились о низкие борта челнов, окатывали казаков брызгами. И за каждым валом разевало море пасть…

– Зажарит ведьма сердце петуха! – зачинал в десятый раз отважный Нечай.

– Простонет в ковылях сраженный воин! – подхватывал трубно Касьян Людоед.

– И конь заржет! – возвышал медно голос Трифон Страхолюдный.

– Заплачет чаровница! – звенел Ермошка, как в кузне.

– Война, жестокая начнется! – ревел по-звериному Богдан Обдирала.

– Острите сабли, казаки! – неистово призывал Илья Коровин.

– За землю русскую! – властно объединял всех Остап Сорока.

И содрогалось море от казачьего гортанного стона, зова и клятвенного рыка. И рушилось басурманское господство над городами побережий.

А вода пучины осенью ледениста, пронзителен холодный ветер. Облака клубятся устрашительно, падают клочьями на пенные гребни. И не поймешь: где небо, где море. Качается кругом одна смертельная бездна. Хлопали и надувались под буревеем рогожные казацкие паруса.

Все войско Нечай разделил на пять куреней, в каждом отряде по сорок челнов-чаек со своим отважным атаманом. Первую ватагу под белым полотняным парусом вел сам Нечай. Вторую возглавлял Илья Коровин. Третьей правил Остап Сорока. Четвертой – Ерема Голодранец, пятой – Демьян Задира. Наиболее сильной и хорошо вооруженной была парусная стая Ильи Коровина. И не понимал почти никто, почему пошли в набег с Нечаем домовитые казаки: братья Яковлевы, Сергунь Ветров, Андриян Шаленков, Тимофей Смеющев, Василь Скворцов. Пристали к походу расстрига Овсей и толмач Охрим. Но без них и жить невозможно. За Ермошку хлопотал Меркульев. Не хотел брать мальчишку на челны Нечай. Илья Коровин от него тоже отказался. Все сделал атаман…

– Какой он добрый и хороший! И почему я думал худо о Меркульеве? Я его проклинал, словами обзывал ругательными за спущенных с цепи кобелей. А он не разрешил взять в поход Прокопку Телегина, Вошку Белоносова и других отроков. Одного меня, Ермошку, выделил и возвысил атаман. Да я в ноги должен кланяться всю жизнь Меркульеву!

«Чтоб тебе там голову оторвало! Чтоб тебя поглотила бездна! Чтоб тебя взяли в полон и приковали гребцом на галеру!» – думал Меркульев, провожая Ермошку в набег.

Не все жаждали в морском походе токмо добычи и боя. Охрим затаенно искал смерти. Все казаки в его возрасте ищут красной погибели.

– В жизни важно вовремя родиться и вовремя умереть! – говаривал толмач.

Но не старость немощная толкала Охрима к смерти. Всю жизнь терпели крушение его замыслы, желания. Республикия была его сном. И не просто управление, выборная власть. А республикия без золота, без богатых и бедных, без унижений и зла. Силантий Собакин был учеником и последователем Охрима. При своем атаманстве он внедрял равенство, отбирал богатство у домовитых казаков. Он делал все, как советовал ему толмач. И начали мереть на Яике от голода и разрухи… Силантия вздернули на дыбу, били жестоко. Бесславно закончилось его атаманство. Охрим остался тогда в стороне.

– Ты родился раньше своего времени! – усмехнулся Меркульев.

Но казаки не ограничивались насмешками. Телегин, Коровин и другие домовитые коренники Яика при каждом удобном случае били Охрима. То ткнут ликом в лужу, то в коровий кал, то просто плюнут на лысину. Как толмач он не был нужен здесь, в ордынской глуши. Язык хайсаков, кызылбашей и башкирцев знал каждый второй казак. А разные флорентийцы, немцы, ляхи и гишпанцы в полон на Яик не попадали. Лишним и ненужным был Охрим. Но бог не давал ему смерти в боях и набегах, хотя он лез часто прямо в огонь, под стрелы и сабли.

– Может, повезет ему на энтот раз – погибнет! – глянул Нечай на толмача.

Ильи Коровина и его ватаги Нечай не боялся, хотя понимал, почему они пошли в набег. Ох, уж этот хитрый Меркульев! Мир ему нужен с Московией. Потому и не позволяет он нападать на Астрахань. Шинкарь Соломон более отважен по-казацки: обещал десять тысяч золотых за разор